Зельда была душой компании. Всегда в хорошем настроении, всегда в курсе событий. Она была свободной женщиной: дети разъехались, жила она вдвоем с мамочкой — «мировой женщиной», которая взяла на себя заботу о порядке, готовке и покупках. И Зельда могла с радостью проводить время с подругами или в телефонных разговорах с ними же.
Мамы не вечны, и даже у «мировой женщины» стало сдавать здоровье. Донимали боли в суставах, прыгал сахар. Мама становилась раздражительной. Она подолгу ждала дочь, а когда та появлялась дома, высказывала, как ей было плохо и одиноко. В список обязанностей Зельды перешли покупки. За ними последовало приобретение лекарств, прогулки с мамой, уколы и капельницы.
С каждым днем мама требовала всё больше внимания:
— Я тебя родила, растила, с детьми помогала, а ты целыми днями где-то пропадаешь!
Когда Зельде звонили подруги, мама начинала нервничать и расстраиваться. Вскоре по одному её взгляду Зельда перестала брать трубку. Мир перестал существовать. Были только она и мама, любимые блюда, воспоминания, детские фотографии.
Подруги пытались звонить ей, но она не отвечала. Кто-то понимал её, кто-то осуждал, но самое обидное — её постепенно начали забывать. Никто не думал, что она куда-то пропала. Зельда мысленно прокручивала в голове голоса подруг. «Им, наверное, всё равно, что со мной происходит», — думала она.
Как-то Сара попыталась проведать Зельду, поднять настроение её маме. Решительно пришла в дом просто так, без приглашения. Но, позвонив в дверь, она услышала крик: «Не открывай ей, я не хочу, чтобы она видела меня такой!..» Сара быстро спустилась по ступенькам и больше не приходила. Сначала в общине думали, как помочь, а потом ничего не придумали, перестали, отвлеклись на другое.
Пришел предсказуемый и при этом неожиданный день. Мама ушла на небо, оставив в уютной квартире своё изможденное болезнью тело. Люди собрались на похороны. Вспоминали, плакали, но не смотрели в глаза.
Жизнь стала другого цвета. В ней появился оттенок недосказанности. Зельда представляла, что бы она сказала подругам, если бы они спросили, как она себя чувствует. Она продумала все варианты ответов, но вопросов так и не последовало. Размышления занимали так много места в голове, что Зельда начала проговаривать их вслух. На редкие телефонные звонки она всё так же не отвечала — просто по привычке.
И вот однажды ночью, такой же бессонной, как и все остальные, ей приснилась мама. Молодая, красивая, в дорогом платье, здоровая и счастливая.
— Зельда, девочка, почему ты всё время грустишь? Посмотри, как красиво ты меня одела…
— Мама? Разве это я? Я ведь сделала всё, как сказал раввин… Я не была уверена, что ты согласна. Но он сказал, что тебе так будет лучше… По древнему еврейскому обычаю, в белых одеяниях…
— Всё правильно, Зельда. Моё тело одето в белый саван, но душа носит красивые одежды. Они состоят из заповедей. Ты представляешь, каждая заповедь, которую я исполнила, даже если о ней не догадывалась, превратилась здесь в часть одеяния. Ты помнишь, как приносила мне субботние свечи? А помнишь, как заставила меня омыть руки на хлеб? Это всё превратилось в мою одежду и украшения здесь, наверху. Спасибо тебе, моя девочка.
— Значит, тебе хорошо, мама?
— У меня есть к тебе просьба, дочь. Я оставила в этом мире только тебя и твоих детей. Попроси, чтобы кто-нибудь говорил по мне Кадиш. Тогда я смогу подняться ещё выше, мне этого очень хочется. Я устала от этого мира и не хочу быть вечно к нему привязанной.
— Кадиш?
— Да, дочь. Позаботься обо мне, теперь это уже несложно.
— Мама… — сказала Зельда и проснулась.
Впервые за долгое время она была уверена, что спала и видела сон. Сон!
Зельда накинула ветровку и вышла из дома. Свежий ветер навеял ностальгию по ежедневным делам и заботам. «Нужно спросить у ребецн, что значит этот сон», — подумала она, выходя за пределы своего двора.
Ребецн приняла её с большой радостью. Зельда не ожидала такой искренней улыбки. Ведь всё это время в мыслях они горячо дискутировали, а тут вдруг такая тёплая встреча. Ребецн пообещала заказать Кадиш по всем правилам, а потом спросила:
— Зельда, ты раньше так часто приходила к нам. А теперь совсем пропала. Что с тобой, девочка?
— Меня все забыли, я никому не нужна, почему я должна сюда ходить? Где все вы были, когда мне было плохо? А теперь я чувствую отчуждение. Мне никто не пишет и не звонит. Я уже никому не нужна.
— Зельда, твоё одиночество — это ужасно. Мы были не правы, думали, что можем тебе помешать. Разреши нам исправиться в будущем.
— Я не хочу чувствовать внимание из жалости.
— Что ты, девочка, никакой жалости! Это ты должна пожалеть нас. Мы уже больше года не справляемся с мероприятиями. Ты была и остаёшься лучшим организатором. Возвращайся в общину.
На следующий день Зельда и её подруги уже щебетали, организуя женский вечер.
— Как хорошо, что ты вернулась, — не уставала повторять каждая из них.